Дочь тойона, увезенная в Германию

Для промо-ролика конкурса «Ожившие картины Якутии» режиссер Театра юного зрителя Алексей Амбросьев‑мл. взял за основу литографию «Добрая эбэ Харытэй» Марии Рахлеевой.

Мы поговорили с автором картины и узнали, кто стал прототипом эбэ Харытей, как художнику удалось уговорить бабушку раскрыть тайну своего сундука, и почему немецкий промышленник, известнейший коллекционер и меценат Петер Людвиг решил приобрести именно эту литографию.

Бабушка

Родная для каждого якута картина — бабушка с заколотыми гребенкой волосами сидит на табурете рядом с самодельным буфетом, где виднеются знакомые всем с детства чашки, ваза на длинной ножке из толстого стекла, заварочный чайник. Тут же швейная машинка, туесок с тесьмой и пуговицами. Кажется, что хозяйка этой комнаты с распахнутым в лето окном только на минутку присела отдохнуть, а когда вбегут с улицы наигравшиеся внуки, тут же встанет и захлопочет, собирая на стол и попутно ворча на разбитые коленки, шмыгающие носы и торчащие из вихров соломинки. А пока дома тихо-тихо, и глядит на нее со стены фотография мужа, которого давно уже нет на белом свете…

Отправляясь к художнице, чтобы узнать историю создания этой литографии, я ждала совершенно обычной истории. Тем удивительнее было услышать то, о чем рассказала Мария Рахлеева.

Таинственный сундук

— С 1978 года я жила в Москве, но каждое лето приезжала на родину — за материалом. И вот моя подруга Лариса Сивцева, заведовавшая отделом культуры библиотеки имени Пушкина, предложила мне съездить с ней к ее родственникам в Октемцы. А у них тогда жила одна бабушка с редким именем Харытэй.

— Харитина?

— Скорее всего. Лариса мне сказала, что она дочь тойона, князца.

— Кого именно?

— Сейчас уже не узнаешь. Фамилию бабушка не называла, да я и не спрашивала — о сгинувших в революцию семьях тогда не принято было говорить. Она осталась совсем одна из всего семейства, жила то у одних знакомых, то у других — без дела нигде не сидела, всегда помогала по хозяйству.

На вид она строгая была, даже суровая. Лариса рассказала, что есть у бабушки заветный сундучок, содержимое которого она никому не показывает. И так меня этот сундук заинтересовал, что я отважилась заговорить с ней об этом. Сказала, что я художница и хочу ее нарисовать: «У вас, наверное, и старинные платья есть».

Харытэй сначала отнекивалась — ни к чему, мол, меня рисовать, стара я для портретов, но потом все же согласилась. И открыла свой сундучок. Там и правда были шелковый халадай и расшитый бисером корсет — тончайшая работа! А тогда никто не носил якутскую одежду, ее разве что в музее можно было увидеть.

«Его я угадала»

— Лариса потом удивлялась: «Как тебе это удалось? У нас все только мечтают хоть краем глаза в этот сундук заглянуть».

— Значит, посадили вы бабушку в комнате, а заодно зарисовали все, что ее окружало?

— Зарисовала только ее. А интерьер придумала. Во время своих поездок по республике я бывала во многих сельских домах, и там везде стояли такие буфеты.

— А портрет на стене?

— Его я тоже придумала. Вернее, угадала.

— Что у Харытэй был муж?

— У художников такие догадки случаются. Позже я узнала: он рано умер, но она всю жизнь прожила под его фамилией, видимо, чтобы избежать гонений. Детей у нее, насколько я знаю, не было, так что ей даже некому было оставить немногие сохранившиеся из той, прежней, жизни вещи: например, дореволюционный кузнецовский фарфор — чашки, блюдца, чайник. В московских антикварных магазинах это стоило больших денег.

Справка:
При создании литографии изображение наносят на поверхность камня специальной тушью или карандашом, потом этот камень служит формой, с которой делают до 10-15 оттисков.

Был и альбом с семейными фотографиями — одна из них так запала мне в душу, что я ее попросила — думала, может, использую в работе. На снимке, сделанном в ателье, одна девочка сидела, другая стояла. Обе в халадаях, но не в простых, а из дорогого материала, отделанных тонким кружевом.

В Москве я не стала куда-то прятать эту фотографию, она стояла в мастерской у мужа на полочке, но как-то раз пришли телевизионщики снимать о нем передачу, после этого она и пропала.

«Название пришло само»

— Но ни альбома, ни фарфора Харытэй на литографии нет.

— Зато есть немецкая швейная машинка «Gritzner». Удивительная была машинка, инкрустированная перламутром.

— И как она «вписалась» в придуманный вами интерьер!

— Немец-коллекционер, как мне рассказывали, обратил внимание на литографию именно из-за этой машинки.

— А название — как оно пришло?

— Само и пришло. Бабушка, хоть и прожила всю жизнь изгоем — вечно одна, на краю чужого гнезда — не озлобилась, не опустилась. Что и говорить, порода в ней чувствовалась. Именно поэтому я назвала эту работу «Добрая эбэ Харытэй».

«Якутия», 21.06.2018 г. (PDF здесь)